Диана Балыко: «Сейчас вся наша страна — на домашней химии»

Постановки по пьесам Дианы — в репертуаре 50 театров разных стран. Она автор 5 сборников стихов и песен беларуских исполнителей, 20 пьес, 22 книги по психологии отношений. Алла Пугачева на своем 70-летии читала стихотворение Дианы, строчки которого напечатали на вип-пригласительных.

— Ты замечаешь, как время уходит в постскриптум?

— Я замечаю, как жизнь безвозвратно уходит.

Но остаются слова...

                — ...и твои фотоснимки...

— ...и размышления об иллюзорной свободе...

— А как все случилось: вам позвонили и сказали, что Пугачева будет на юбилее читать ваши стихи?

— Что значит — она будет читать мои стихи? Меня спросили, готова ли я продать возможность прочитать мое стихотворение. Это же моя вещь, как мой пиджак. И я сама распоряжаюсь своим пиджаком.

Они очень долго меня искали, поскольку я плохо пользуюсь соцсетями, раз в полгода разгребаю запросы. И нашли.

Это был 2019-й, я была беременна сыном. Было приятно, что Пугачева читала мои стихи, и что в итоге мы оказались в одной лодке.

— В какую сумму вы оценили свой «пиджак»?

— Он стоил не дороже, чем песни для Солодухи. Я бы и ему тогда продала за ту же сумму. Думала, что, если загну неадекватную цену, Пугачева откажется, и получится глупо.

Сумма была довольно вменяемая, может, 500 долларов или тысяча. У меня не было мысли, что, если Пугачева один раз на концерте прочитает мой стих — я построю себе квартиру (улыбается).

Про этот стих есть интересное продолжение истории, я его очень люблю. И я очень много писем писала политзаключенным. Писем 150 написала Виктору Бабарико, еще в СИЗО КГБ. Но ни одно не дошло до адресата.

Мой отец, пока еще был жив, спрашивал: зачем я это делаю, ведь всё в пустоту? Я не соглашалась, объясняя, что это для цензора. Которого я непременно перетяну на нашу сторону — он же читает!

Связалась с семьей Виктора Бабарико и через родственников передала среди других своих стихов и этот. В ответном письме родным он написал: «Блин, я, когда прочитал это стихотворение, понял, почему его читала Алла Пугачева! Понял, как много мне надо еще понять в жизни, чтобы осмыслить его до конца».

Еще у меня есть стих «Право на один звонок», который после 2020-го приобрел иную актуальность. Он заканчивается словами «...мы сбежали. Как же это круто!» Про книжку, в которой пустые страницы.

И вот потный издатель сидит-волнуется: куда же делись все эти рабы? Которые должны быть на страницах книги по заранее подготовленному сценарию.

Но героям не понравился сценарий. Потому что автор умер, и книжку дописал редактор. Герои сбежали — потому что не хотели в этом сценарии участвовать... И беларусов вместо 10 миллионов в стране осталось 8. Словно так и было запланировано, поскольку это «плохие беларусы», и «они нам больше не нужны».

Я написала это стихотворение в 2009-м. К сожалению, актуальность мои стихи не теряют.

Первое образование Дианы — истфак БГУ. Тогда возникло несколько вопросов, на которые она нашла ответы только в 2020-м, бежав из Беларуси от репрессий, и в 2022-м — убегая из Киева от войны.

— Не хотела бы найти на них ответы, но пришлось. Был вопрос про евреев и беларуские деревни. Я не понимала, как кто-то прятал евреев у себя в погребе, рискуя малолетними детьми, а кто-то — вызывал полицаев.

Думала: как это было? Бежит еврей по деревне и стучит в каждые двери? Потом поняла, что он просто стоит в растерянности. И кто-то открывает калитку, кивая: «Заходи, я тебя спрячу!» А кто-то зовет полицаев, указывая пальцем: «Маня спрятала их вон там!»

Когда в 2020-м спасались от омона, забегая в какие-то подъезды, мы не стучали в квартиры, просто бежали наверх.

Кто-то открывал дверь и говорил: «Заходите! У меня тут день рождения, водочка и сало! Я свой день рождения каждое воскресенье отмечаю!» А кто-то, открывая дверь, показывал: «Они наверху — бегите за ними!»

Мы сидели в однокомнатной квартире у 90-летней бабушки, которая в те безумные протестные дни каждое воскресенье «отмечала» свой день рождения.

Однажды в соцсетях «хорошая русская» проводила опрос: «Был ли у вас страх в детстве, что немцы войдут в город?» Я не боялась немцев, зато в 2022-м боялась, что в город войдут русские.

Два года после начала войны мне снились страшные сны. Очень яркие, потому что русский, по факту, мой родной язык. И мозгу не нужно было придумывать искусственный немецкий, на котором я не говорю, чтобы сочинить мне сон-катастрофу. Справедливости ради уточню, что сны я видела не только про войну, но и про тюрьму, про протесты, омон, губопик и обыски.

В детстве я не знала немецкий, чтобы сочинить сон про «немцы в городе». А про революцию протеста и гражданскую войну в Беларуси или реальную войну в Украине с полномасштабным вторжением — мне уже не надо было сочинять. Я стала участником событий. 

Когда-то в школе учителя говорили: «Еще будете вспоминать школу, как лучшее свое время!» А я в ужасе думала: «Трындец! Если у меня ничего лучше советской школы не случится — то я в вашу взрослую жизнь вообще не хочу!»

Однако жизнь становилась лучше, потому что я имела возможность делать свои выборы. Где работать, сколько рожать и чем интересоваться.

Но все говно, которое у меня было в «советской Белоруссии», уже при Лукашенко, я отлично помню. Как меня исключали из Союза писателей, как запретили быть членом жюри Национальной театральной премии.

Я не воспринимала это ни как трагедию, ни как борьбу с режимом. Поскольку это перемежевывалось прекрасными событиями, к которым власть не могла протянуть свои лапы. Замужество, рождение детей, театральные премьеры, путешествия.

В моей жизни существовал официальный Минск с министерством культуры, горисполкомом и паспортным столом и Менск наших арт-проектов, выставок, спектаклей, концертов, кальянных и встреч с друзьями.

— У вас есть проникновенное стихотворение «Задыхаюсь от невозможности написать стихи...

Все слова затерты до дыр, времена глухи.

Боль пронзительна, но она без слов.

Я бросаю сеть. Но она не несет улов.

Я ищу интонацию, а на деле выходит хрип

И гортанный рык. Даже крик не выходит. В горле сломался крик...»

— В 2022-м я набила себе на руке татуировку, на самом деле четыре тогда набила. По-другому не могла. Было очень больно от событий, я не могла найти слова, задыхалась. 

Я набивала татуировки, чтобы причинить себе боль и потом к ним писала стихи. Одна из татуировок такая:

«Верь в себя». Всё, что я хотела бы сказать себе молодой, — это верь в себя.

Очень долго я верила каким-то людям и очень долго проживала не свою жизнь. Получала образование, которое хотели родители, двигалась в траектории, которую они наметили. Мама и папа были сильно советскими людьми, но и им пришлось очень несладко. Поскольку в конце жизни они пережили глубочайшее разочарование в своих идеалах и ценностях.   

Очень жалею, что мало доверяла себе и мало рисковала. И сейчас своим детям стараюсь не давать советов.

Говорю дочери: «Никто не может стать твоим позвоночником. И если я буду говорить тебе: «Доченька, я тебе помогу — это ложь». Я могу нагрузить тебя лишь своими ошибками.

Сыну пока не говорю, ему 6, дочери уже 12. Поэтому говорю, что в первую очередь она для себя должна стать интересным собеседником. Чтобы в одиночной камере не сойти с ума. Тем более, что сочинять музыку, танцы можно и в трех метрах. Не имея коврика для йоги, заниматься йогой, как Маша Колесникова на горбатом полу. Быть в гармонии со своей душой и телом.

Дочь профессионально занимается акробатикой и знает все про тело. А я учу ее быть в гармонии с душой.

— Стоит ли 12-летнюю девочку пугать одиночной камерой?

— Мне постоянно про это говорят. Я читала лекции для школы интеграционных ангелов. Есть фундация «Дар лёсу», которая готовит интеграционных ангелов, чтобы те помогали беларуским пенсионерам вливаться в польское общество.

Так вот, волонтерам, которых мы для этого готовили, однажды на семинаре по психологии рассказала и про такие беседы с дочерью. Получив море негатива: зачем я травмирую и без того травмированного маленького ребенка?

Возможно, это такая писательская профдеформация, драматургическая. Я все время и в своей жизни, и в литературе, создаю эти качели между адом и раем. Может, это и не хорошо для жизни, но мы так существуем.

Каждый из родителей делает свой педагогический эксперимент, но все равно до конца жизни останется неопытным воспитателем.

Да, мучаю своих детей правдой жизни. И не считаю, что есть какая-то отдельная правда для 5-летних, другая — для 18-летней девушки (что надо выгодно выйти замуж) и третья правда — для 40-летней женщины (что надо хорошо развестись).

— Как с такими «правдами» в эмиграции находить радость для себя и в отношениях с партнером?

— А брак в текущей ситуации — это вместе тянуть лямку жизни. Сегодня это уж точно не для радости. Если вам тянуть лямку жизни вместе легче — люди остаются вместе. А если тяжелее, если это разрушает друг друга, — надо расходиться.

— Тянуть лямку жизни — вряд ли у кого глаза загорятся: «Ну, конечно же, хочу!»

— Ну, не знаю, мне кажется, что мы с мужем вот прям тянем лямку жизни (смеется). И если скажу, что живу сейчас для радости — то я просто сошла с ума, и меня надо госпитализировать.

— Но уже час вас слушаю, понимая, что даже самые печальные вещи вы говорите с улыбкой, с позитивом!

— Ну, это такая радость висельника (смеется). Никуда не деться с этой голгофы, у нас нет другой планеты.

Муж однажды, когда пытались легализоваться в Чехии, а я предложила ехать в Испанию, сказал: «Нет. Я устал бегать по планете».

Мы вместе уже 26 лет, хоть у нас маленькие дети. Так что наша лямка жизни проверена временем.

У нас мало иллюзий. Когда партнеры живут в хорошей семье, им кажется, что даже если они разведутся, — то с легкостью найдут себе партнера получше. А когда живут в плохой — понимают, что дальше будет еще хуже. Нет смысла менять шило на мыло.

Я на самом деле до рождения детей часто «разводилась» с мужем. Он отвечал: «Куда ты от меня денешься — до загса не дойдешь, потеряешься!»

А когда родились дети, я сказала: «Ну все, теперь уже мы по-настоящему родственники и придется тащить это бремя до конца жизни (смеется)».

Диана родилась в городке Полярный под Мурманском, мама сибирячка, папа беларус, служил военным моряком. С 6 лет жила в Беларуси. А потом рванула в Москву, где училась и издавала свои книги. Перестала с 2014-го.

— Я окончила беларускоязычные отделения лицея и истфака БГУ. Где после каждого Дня Воли в аудитории сидело пять мудаков, и я в том числе, которые не ходили на празднование. Все остальные однокурсники сидели в камерах свои 15 суток. У нас очень протестные были факультет и группа. А я в это время очень любила целоваться, замуж хотела, бегала на свидания.

Говорила и мыслила я тогда на беларуском. Как и после начала войны в Украине, когда отвернуло от русского.

Но в итоге муж сказал: «Зачем ты отдаешь язык? Рашистам язык не принадлежит. Язык больше, чем эта война. Это язык твоего детства, сказок, которые читала тебе мама. Зачем ты без боя отдаешь этот язык? Они не имеют права его у тебя забрать».

Диана рассказывает, как до сих пор просыпается среди ночи, как вштыривает кортизолом, гормоном стресса, начинается тахикардия.

— Просыпаюсь и начинаю медитировать: «Я в безопасности. Я счастливая жена, счастливая мать. У меня классные друзья. Я в Европе. Красота — горы, море — все рядом!» И до утра не могу уснуть. Потому что все — вранье. Говорю себе все эти прекрасные слова, но главное слово, которым можно меня описать, — я очень усталая.

— Как избежать ощущения разрушенной жизни?

— Еще на истфаке это был один из главных вопросов. Читала биографии людей, бежавших из России в 1917-м. Очень многие не прожили свою жизнь. Не создавали семьи, не рожали детей. Максимум — реализовывались в профессии. Причем карьеру строили на исследованиях, трактатах, связанных с Советским Союзом, Россией. Про то, что вот-вот СССР развалится — невозможно, чтобы это странное образование с репрессивной машиной существовало! — мы вернемся и проживем свою жизнь.

Никто никуда не вернулся, а Советский Союз не разрушился до сих пор. У него прекрасный преемник в виде Российской Федерации.

В юности я завидовала Набокову, который говорил, что ни одной минуты своей жизни не потратит на покупку новой сковородки или выбор штор. Думала, как же он прекрасен: он отдает себя литературе!

Сейчас понимаю, что это был глубоко несчастный, травмированный человек, который бесконечно терял свой дом. И потом уже не хотел ничем обзаводиться.

Вижу, как мой муж не хочет сегодня обзаводиться домом, потому что тоже устал терять свою жизнь и свой дом. Начиная от развода его родителей, еще в детском возрасте, заканчивая нашими бесконечными побегами по планете.

Не знаю, как не чувствовать эту жизнь... просранной.

— На что сегодня надежда?

— Папа умер 7 февраля. Не видела его пять лет. В последние папины месяцы я часто описывала ему случай из детства, как он учил меня кататься на велосипеде. Папа бежал рядом, держа велосипед за багажник, а я крутила педали.

И вдруг оборачиваюсь — он далеко, а я уже научилась. Я писала папе, что вспоминаю тот момент очень часто, потому что он уже научил меня «кататься», и я могу ехать одна. И ему уже не должно быть страшно оставлять меня на этой земле.

Очень жалею, что не сделала родителям профессиональную фотосессию. Хоть у меня много друзей-слепых, которые говорили, что все эти фотографии — глупости. Ослепнешь — сможешь хранить только то, что запомнила. А потому изначально храни все фотоальбомы в своей голове.

И да, сегодня я зрячая, но фотоальбомы все равно потеряла. Они погребены под российской ракетой в Киеве, вместе с коллекцией музыкальных дисков, любимым фарфором и норковыми шубами.

Надеюсь на то, что я не сойду с ума. Очень трудно сохранять нормальность в ненормальной жизни. 

— Вы долго не решались организовать поэтический вечер в Варшаве: «Войны, репрессии, сплошная боль. Время абсолютно не для поэзии. А потом подумала: что другого времени, планеты и жизни у нас не будет. Живем назло врагам, на радость маме».    

— В 2022-м я много выступала, вместе с украинцами собирали деньги на ЗСУ. Я читала стихи, дочка показывала акробатические номера. А в это время Муковозчик писал про меня в совбелии. Мол, была у нас такая инстасамка, у которой все было: признание, премьеры, книги. И вот настало время, когда она работает для украинских маникюрш. Это такая ложь!..

Мы ставили с частью Купаловцев пьесу по произведению Владимира Арлова «Орден Белой Мыши». В центре произведения — проблема художника и власти. Если художник поет под дудку власти, становится пропагандистом — теряет себя как художника. Если сопротивляется, остается художником, отказываясь сотрудничать — теряет себя как человека, физически. Его убивают.

Я себя в Беларуси, как писатель, потеряла бы в любом случае. Или согласившись быть пропагандистом — потеряла бы себя как писателя. Или, сопротивляясь, потеряла бы себя как человека.

Кажется, что сейчас вся наша страна — на домашней химии. Даже те, кто, не получив срока, боятся открыть рот. Соответственно вся страна в режиме инкоммуникадо. Люди боятся, даже выехав в эмиграцию, потому что остались родные, недвижимость.

Думаю, что самое главное качество художника — даже не его мастерство. А смелость. Большинству людей не хватает смелости просто открыть рот.

— Просится финальная обнадеживающая фраза…

— Это время... Чего оно хочет от нас?

Для чего бередит человеческий улей?

Но зачем-то даны нам – здесь и сейчас –

Эта цель – как штандарт,

И слова – словно пули.