Тамаз Пипия: «Самое страшное – не тюрьма и даже не физические истязания, а оказаться безоружным в руках откровенного террора»

— Мне сказали: «Ты слышал про Никиту Кривцова, думаешь, он сам повесился?». Причем произносили они это с насмешкой, имея ввиду, что со мной могут сделать то же самое, — вспоминает о допросах ГУБОПиКа, которые больше напоминали пытки, бывший политзаключенный 32-летний Тамаз Пипия.

Почти 6 лет он провел в неволе за свою гражданскую позицию и, как сам считает, обостренное чувство справедливости.

Тамаз — футбольный болельщик. О том, каково это — находиться под пристальным вниманием спецслужб, он узнал задолго до 2020 года.

«Салідарнасць» поговорила с ним о том, почему власти боялись футбольных фанатов, кого из охранников колонии готов будет поддержать на суде и о страшных семейных трагедиях по вине российского и беларуского режимов.

«Услышать, что мамы больше нет, было очень страшно»

— Вы на свободе только два месяца. Как себя чувствуете, чем занимаетесь?

— Все это время занимаюсь своим здоровьем, оно сильно пострадало. У меня выявили проблемы с сердцем, приступы аритмии. До заключения не было абсолютно никаких проблем.

В колонии случались потери сознания. Уже на свободе были обмороки, состояния предпотери сознания. Обследования показали, что происходит «замирание» сердца на доли секунды. Это очень опасно. Поэтому нужно серьезное лечение, вплоть до операции.

Еще привожу в порядок зубы, они были в ужасном состоянии, их лечение — тоже процесс длительный.

Спасибо моим близким, которые меня очень поддерживают. Сестра Луиза бежала из Беларуси из-за преследования, теперь живет с семьей в Швейцарии, и брат Тимур, который также прошел через годы заключения и сейчас, к счастью, тоже находится в безопасности.

— Как ваша семья оказалась в Беларуси?

— Мой отец родом из Абхазии, а мама беларуска. Она отдыхала в Гаграх, где они и познакомились. Потом встречались, переписывались, родился мой брат.

В августе 1992 года отец приехал в Минск к маме и Тимуру. И в это время началась Грузино-Абхазская война. Российские военные, так называемые «миротворцы», убили мою бабушку, мать отца, которая оставалась в Гаграх.

Там происходили события, примерно такие, как в украинской Буче, когда расстреливали мирных жителей и грабили дома. Россия еще тогда начала отрабатывать свои методы вмешательства под видом якобы защиты русскоязычного населения от местного национализма.

Мне с детства отец рассказывал о тех событиях. Сам он больше не смог вернуться к себе на родину, умер в 2006 году, когда я был подростком. Однако, когда начались события 2014 года в Крыму, мне уже ничего объяснять не нужно было.

Более того, я понимал, если Россию не остановить, это же рано или поздно произойдет и с Беларусью.

— Ваша мама умерла, когда вы были в заключении. Она очень тяжело переживала то, что арестовали двоих ее детей. Очевидно, это и стало причиной страшной болезни?

— У нее диагностировали онкологическое заболевание через год после нашего с братом задержания. Даже в описании болезни было указано, что диагноз появился «на фоне стресса».

Услышать, что мамы больше нет, было очень страшно. Она приезжала ко мне на длительные свидания. Хотя длительными их можно назвать с натяжкой: политзаключенным их разрешают только на одни сутки, а, по факту, всегда оказывается еще меньше.

Меня приводили в 16 часов, а выгоняли уже в 9 утра. Раз в полгода мы встречались, но я постоянно жил с мыслью, что больше могу ее не увидеть.

Последний раз мама приехала за полгода до смерти, она уже выглядела больной. Я помню все, о чем мы говорили, но пересказать не могу, это очень тяжело.

Знаю, что смерть своей мамы никогда не прощу, знаю, кто в этом виноват — режим в Беларуси.

— Режим — это образ собирательный. Но есть ведь много конкретных людей. Уже давно идет дискуссия в демократическом обществе о том, нужно ли прощать своих врагов или нет, и как их наказывать.

— Я считаю, что все должны ответить по заслугам, согласно законодательству. Они тоже должны пройти через весь этот ад, который сами создали, они не должны остаться безнаказанными.

Тем более, что известны факты, у каждого есть протоколы с фамилиями. Сейчас все не просто задокументировано, многое зафиксировано на фото и видео.

Мы должны не только наказать всех, но и обязательно отрефлексировать произошедшее. Я против так называемого «испанского пути», против «пакта о забвении».

Как можно им простить смерть Никиты Кривцова? А моей мамы? Лично я не могу это простить.

— Еще одна большая дискуссия ведется по поводу того, нужно ли европейским странам идти на диалог с Лукашенко. Одни считают, что это поможет освобождать политзаключенных, другие называют такой диалог де-факто легитимизацией, которой допускать нельзя.

— Я поддержу вторых. Если пойти с ним на диалог, получается, все было напрасно: тысячи искалеченных судеб, жизней.

И потом, происходят освобождения на условиях договоренностей с американцами, и все мы видим, что в них человеческую жизнь используют как товар для обмена.

Более того, они сто человек освобождают и тут же сажают сто новых по выдуманным причинам. Считаю, что с террористами нельзя идти на компромисс.

— А вы знали, что происходят такие освобождения?

— Знал и сам мог быть в списках в сентябре 2025 года, потому что моя сестра обращалась в Администрацию Трампа. Очевидно, меня вычеркнули из тех списков.

Вообще, началось с того, что нас в колонии стали вызывать и спрашивать, готов ли ты покинуть страну. Поскольку вызывали не всех, я понял, что-то готовится.

Тогда ответил, что готов уехать. Альтернативы не предлагали, причину не объясняли. Второй раз на похожую беседу меня вызвали перед моим непосредственным освобождением.

Тогда уже не спрашивали, а прямым текстом сказали: «У тебя есть трое суток покинуть Беларусь». В противном случае угрожали снова посадить и объяснили: «Потому что ты не угоден Беларуси».

На самом деле, не скажу, что я хотел уехать за границу, как минимум, не хотел уезжать так быстро. Это моя страна, у меня там не осталось родных, но, там много друзей, там моя мама на кладбище, к которой теперь не знаю, когда попаду.

«Они избивали меня и упивались рассказами о том, что будут делать с членами моей семьи, угрожали мне убийством»

— Вы провели больше 4 лет в Новополоцкой ИК-1, а потом после повторного суда получили дополнительный срок по ст. 411 УК РБ и были переведены еще на полтора года в ИК-20 в Мозыре.

Несмотря на сильное давление, и в колонии вы старались придерживаться своих идей и отстаивать свою позицию, за что попадали в ШИЗО и ПКТ. Вам не было страшно?

— Я знал, что ШИЗО и ПКТ, и даже повторный суд и срок (и весь этот арсенал они действительно использовали) — это самое страшное, что они могут со мной сделать. В принципе, был готов к этому.

— А вы слышали, что случилось с Витольдом Ашурком?

— Конечно слышал, но конкретно в Новополоцкой колонии лично я не видел, чтобы к заключенным применялось физическое насилие. К ПКТ, ШИЗО и вообще ко всем выпавшим на мою долю испытаниям я подходил философски, считал, что это мое бремя.

Воспринимал ПКТ как максимум их беспомощности. Сломать мою волю у них так и не получилось. Но отмечу, что там не все черное и белое, была и середина. Были сотрудники, которые реально нас поддерживали, например, не давали нарушение за то, за что должны были.

То есть не просто не занимались самоуправством, но даже игнорировали свои внутренние указания относительно «политических».

В Мозырской колонии мне даже разрешили позвонить на иностранный номер, что было категорически запрещено. Но так я смог поговорить с сестрой.

Там не все тираны и не все ограниченные. Были вполне разумные люди. Я мог сделать такой вывод, так как с некоторыми разговаривал об искусстве, творчестве, музыке, уже не говорю про футбол.

— Кстати, они же знали, что в некоторый степени вы эксперт в этой теме?

— Да, поэтому футбол мы тоже обсуждали, знали, кто за какую команду болеет, спорили. Повторю, там очень разные люди, и я никогда не соглашусь повесить на всех одинаковые ярлыки.

— Если будет суд, вы согласитесь свидетельствовать в защиту отдельных сотрудников колоний?

— Однозначно. Я считаю, что должна быть справедливость, мы не варвары, как многие из них. Хоть я и понимаю, что в отношении некоторых хочется пренебречь законом.

Возможно, прошло еще немного времени, но я пока ничего забыть не могу. Безусловно, там были и тираны, и те, кто действительно верил во всю пропаганду, включая, например, то, что мне платили за участие в протестах.

Но особенно много идейных тиранов в службах, которые задерживают людей. Это вообще варвары, которые лишены всего человеческого.

Меня жестоко задерживал спецназ КГБ «Альфа», потом они передали меня еще большим дикарям — губопику. Этих я вообще считаю сбором неадекватов, которым место в тюрьме.

Вот куда собрали реальных садистов. Их главные инструменты общения с задержанными — оскорбления и запугивание. Разве адекватный человек будет направлять пистолет на безоружного, да еще в наручниках?

А они избивали меня и упивались рассказами о том, что будут делать с членами моей семьи, угрожали мне убийством. Тогда же сказали и про Никиту Кривцова, намекая на то, что и со мной сделают то же самое.

Я не был лично знаком с Никитой, но у нас были общие знакомые и мы обсуждали его смерть, понимали, что он не собирался кончать жизнь самоубийством. У него были увлечения, планы на будущее.

Когда услышал фактически признание в его убийстве, испытывал одновременно и сильную злость, и такую же сильную боль.

— Вы верили, что они могут вас убить?

— Конечно. Их бы ничего не остановило и им бы за это ничего не было. Вот что самое страшное — не тюрьма и даже не физические истязания, а оказаться безоружным в руках откровенного террора.

Что бы им сделали за мое убийство? Ввели персональные санкции? И что им от этого.

Уже сказал, что у этих людей очень ограниченный кругозор, они никогда не были в цивилизованных странах и уверены, что после пересечения границы увидят только толпы геев. Они сами об этом постоянно говорят.

В отношении меня это звучало как угроза в контексте того, что раз я антифашист и противник любых форм дискриминации, значит, и сидеть должен с такими же.

«Подавляющее большинство бывших фанатов поддерживают Украину, а некоторые и воюют на ее стороне»

— Из того, что вы успели увидеть и узнать про сегодняшнюю Беларусь, как вы оцениваете общество, в каком оно сейчас состоянии?

— Думаю, оно вернулось к состоянию 2011 года. Тогда после выборов 2010-го прошла волна репрессий, все вроде бы начали прозревать, однако потом был запущен тиранический маховик Лукашенко — и люди впали в спячку, как будто ничего не происходит.

В 2020 году, не секрет, что часть людей присоединились к протестам, не слишком осознавая их суть, просто чтобы быть в мейнстриме. Поэтому им потом было не сложно изменить свою позицию.

Такие, даже оказавшись за решеткой, не понимали, что происходит. Их сейчас все устраивает, они ходят на хоккей и болеют за минское «Динамо» как ни в чем не бывало и возят детей отдыхать в аннексированный Крым. Тут нечему удивляться.

— Хочу еще попросить вас прокомментировать стереотип, созданный не без помощи власти, согласно которому футбольные фанаты приравнены чуть ли не к фашистам. Для тех, кто далек от спорта, как бы вы объяснили идеологию фанклубов?

— Режим в Беларуси «фашистами» называет всех — и неонацистов, и нас, антифашистов. Что касается сообщества футбольных фанатов, то оно очень разношерстное и представляет абсолютно разные слои общества.

Там могут быть люди разного статуса, образования и убеждений. У каждого могут быть и свои хобби, кому-то интересно провести партию в шахматы, а кому-то съездить на футбол.

Это и есть первый признак, по которому идут в фанклубы — любовь к футболу. После шло все остальное: молодежные течения, увлечения, мода, продиктованные веянием времени, совместный досуг.

Знаю, что у многих сложился еще один стереотип, дескать, футбольные фанаты — это какие-то дикари, которым только бы драться без причины. Это абсолютно не так.

— То есть драки фанатов имеют идеологический подтекст?

— Во всяком случае в мое время так было. Лично я участвовал в драках с неонацистами, так как имею прямо противоположные взгляды.

Почему в середине нулевых-начале десятых их действительно оказалось много в рядах фанатов? В принципе, в то время это движение было популярным по всей Европе. Но конкретно в Беларусь, можно сказать, пришла российская «мода».

Тогда и наши подростки, стараясь попасть в мейнстрим, считали, что модно носить «имперку» (одежду с изображением флага Российской империи с 1858 по 1883 год, — С.) и рисовать свастику. При этом большинство не понимали, что делают, просто косплеили.

Впоследствии люди взрослели, осознавали, что это было, и часто выбирали другую сторону. Серьезным поводом для анализа стал Майдан в Украине, после которого фанаты четко разделились на два лагеря: одни поддерживали сепаратистов, другие — Украину.

А в 2020 году со многими бывшими противниками мы вообще оказались по одну сторону баррикад. Когда меня посадили, среди тех, кто мне помогал, были в том числе и ребята, с которыми мы когда-то дрались из-за разности взглядов.

Подавляющее большинство бывших фанатов поддерживают Украину, а некоторые и воюют на ее стороне.

— А что сейчас происходит с самим сообществом футбольных фанатов?

— Например, в России все фандвижение управляется Кремлем. Там тоже на самом деле жесткие репрессии, многие сидят в тюрьмах, далеко не все поддерживают Путина.

И те, кто не захотел выбирать между Путиным и тюрьмой, давно ушли из этого движения. Но, как и везде, там тоже хватает конформистов.

В Беларуси, насколько мне известно, после 2020 года реальные фанаты объявили спортсменам бойкот из-за насилия и репрессий. Так они хотели поддержать общество.

Но и многие футболисты в 2020 году сначала поддержали народ и выступили против Лукашенко. Потом они отзывали свои подписи и извинялись.

Не все оказались такими, как, например, Илья Шкурин, который играл в российской ЦСКА, сейчас уже несколько лет играет в Польше. В 2020 году он был одной из ярких звезд беларуского футбола. На него возлагали большие надежды, у него самого были большие амбиции, но в итоге он выбрал совесть.

То, как сейчас власти в Беларуси по примеру российских коллег пытаются создать контролируемое фансообщество, напоминает шапито. Они просто по методичкам сгоняют на стадионы школьников.

Сам я закончил с фанклубом в 2014 году. Тогда, чтобы расправиться с фанатами, властям пришлось ликвидировать саму команду МТЗ- РИПО, позже переименованную в «Партизан».

Спортсменам перестали давать выступать под разными предлогами, придумали аккредитацию и другие причины, чтобы не допускать их к соревнованиям.

В спорте было все то же самое, что происходило и в других жестко контролируемых сферах, те же «черные списки» и примерно одинаковые методы.

Однако то, что многие на этом этапе перестали интересоваться футболом в Беларуси, не ослабило к ним внимание спецслужб. Наоборот, после 2014 года против фанатов ужесточили репрессии.

За нами уже следили в открытую, под окнами всегда стояли машины, мы знали, что прослушивают наши телефоны. В 2015 году в день выборов у моего подъезда дежурили сотрудники в штатском, которые потом преследовали меня повсюду.

В тот период я впервые познакомился и с губопиком. Они вызвали меня и стали угрожать статьей за создание экстремистского формирования.

В то время это еще звучало абсолютно дико — где я, а где экстремистское формирование. Их логика была примитивной: «Если вы можете объединиться против условного врага, то сможете объединиться и против власти».

Я тогда работал продавцом в Галерее Минск, никакого отношения к фанатам уже не имел, строил свою жизнь, платил налоги, законы не нарушал. Но после этого разговора в мае 2016 года по совету адвоката уехал из страны и почти год провел в Украине.

— А на родине своего отца вы были когда-нибудь?

— Нет, ни в Абхазии после оккупации, ни в Грузии, куда бежали все наши родственники, я не был. Побывать там хотел бы, но жить всегда хотел только в Беларуси. Это моя родина, моя страна.